Привет, Геббельс!

---

Я уж и не помню, когда я решил стать журналистом. В принципе, родители были так или иначе связаны с информацией: мама работала в Ленинской библиотеке библиографом, папа – в Моспроекте. В детстве я очень много читал, любил рисовать и в семь лет написал рассказ, который всем понравился.

Но я не был домашним мальчиком, нет: я целыми днями пропадал во дворе, дрался, разбивал кому-то нос, кто-то – разбивал его мне. Однажды я играл в пятнашки с девочкой – и так ее разозлил, что она с метра бросила мне в голову кирпич. Кровь забила фонтаном, я с криком и слезами побежал домой, но мама тут же сказала мне, чтобы я не плакал. И действительно – когда приехала скорая, оказалось, что все в порядке. Правда, шрам прощупывается до сих пор.

Я рос творческим человеком: в школе я играл в театре, в старших классах даже бренчал на гитаре в каком-то ВИА. В общем, у меня было счастливое детство: летом – лагеря или курорты, осенью – загородные прогулки, песни под гитару у костра, зимой – лыжи, коньки, хоккей, весной – первая любовь и первый поцелуй.

О политике в нашей семье почти не говорили: папа проектировал блочные дома, мама заполняла каталожные карточки и писала статьи о Цветаевой, а я плевать хотел на комсомол – хотя я и вынужден был в нем состоять, – на международное положение и восьмую пятилетку.

Но все изменилось с началом перестройки. В 1986 мне было 16 лет; в 1988 – 18. Страна стремительно политизировалась, а вместе с ней и я. На каждом углу говорил о выборах, сталинизме, социализме с человеческим лицом… На нас навалилось огромное количество информации, с которой не справлялась старая советская журналистика. Она не знала ни что сказать, потому что всего на свете боялась, ни как, потому что владела устаревшим языком.

И я поступил на журфак МГУ.



Это было бешенное время. Уже в начале второго курса я попал на центральный канал. Еще бы – нужно, к примеру, срочно рассказывать про межэтнические столкновения в какой-нибудь союзной республике, а старый журналист говорит: «Я не могу, нет санкции ЦК». Ему говорили: «Какая санкция? Гласность, ты понимаешь – гласность!» Тогда этот прожженный прагматик отвечал: «Ну, береженого бог бережет. Мне сейчас дочке в вуз поступать, не хватало только с кем-нибудь отношения испортить…» Представляете, какие типы? Мы же все были молодые и без комплексов – хоть ЦК, хоть Горбачев, мы лезли с микрофоном наперерез и показывали такое, отчего старички хватались за голову и говорили: «Дети, вы что, обалдели! Да вас ведь вас завтра…»

Что должно было быть завтра, мы так и не узнали. С 1989 я работал на первом канале, в ТНС. Разъезды, командировки, разъезды… Сессию сдавал между монтажами, спал неизвестно когда. Меня посылали в самые жаркие места: коррупционный скандал, диссидент выходит из тюрьмы, верующие требуют восстановить храм… Я ни на кого не оглядывался, никого не боялся, и мои репортажи нравились зрителю.

В 1991 я был на баррикадах; начало шоковой терапии встретил в Белом доме. Я был у истоков свободной российской журналистики: именно я взял знаменитое интервью у Ельцина сразу после отставки Гайдара, я рассказал стране, что в Кремле всерьез рассматривают возможность досрочного прекращения полномочий Верховного совета.

В 1993 году я отошел от репортажной журналистики и стал специальным корреспондентом N-канала. Не скрою, что к тому времени моя зарплата была очень и очень приличной: я мог уже позволить себе жить отдельно от родителей и снимать квартиру в центре Москвы. У меня была хорошая иностранная машина, красивая девушка. Я любил ходить в рестораны и посещал только что появившиеся ночные клубы.

В 1993 я впервые съездил на отдых в Египет, зимой того же года – в Австрию, на горнолыжный курорт. С тех пор я пристрастился к горам: снег, солнце, чувствуешь себя свободным…

В 1996 нам всем было не до отдыха – нужно было спасать Ельцина и все завоевания демократии. Пришлось преодолевать себя, наступая на свободу слова: да, мы бросили все силы, чтобы победил Ельцин; да, мы знали об административном давлении на избирателей, но скрыли его, – но все это было оправданно. Между прочим, именно я придумал лозунг «Голосуй или проиграешь!»

В 1997 году я наконец купил себе квартиру на Большой Дмитровке, вторую машину, хороший загородный дом. Мама с папой вышли на пенсию, но благодаря моей поддержке не бедствовали.

В 1998 я стал замглавы отдела новостей N-канала. Дефолт не сильно отразился на моей зарплате, зато какие рейтинги были у новостных программ!.. Сейчас таких нам уже и не добиться… А сколько денег давала реклама после вечернего выпуска новостей!..


Во время информационных войн 1999 года мы были вынуждены поддержать действующую власть, однако вскоре, вместо дряхлеющего Ельцина, ее стал символизировать молодой и энергичный Владимир Путин. Он мне очень понравился.



Не хочу скрывать: в 2000 году моя зарплата составляла 10 тысяч долларов в месяц, в 2001 – 50 тысяч. Я думаю, не стоит говорить, что я мог позволить себе очень и очень хорошо жить, но стоит учесть, что у меня уже был ребенок. А ведь ребенок требует затрат и вложений. Кроме того, я полностью поддерживал жизнь своих родителей, а это лекарства, лечение, отдых.

В 2001 N-канал стал государственным. На тот момент я по-прежнему оставался специальным корреспондентом канала, но постепенно отходил от политических программ. Тогда же, после ряда встреч представителей администрации президента с нашим коллективом, после разговоров с главным редактором, я убедился, что в современных условиях острых социальных и международных противоречий, когда определенные силы стремятся окончательно развалить Россию, сделать ее второстепенной державой, – в этих условиях правильная информационная политика играет ключевую роль. Телевидение, если оно хочет блага своему населению и не хочет играть на руку определенных сил, должно формировать положительный образ страны и его руководства – даже если руководство и совершает определенные ошибки. Мне также объяснили, что государство не хочет и не будет финансировать телевидение, которое действует во вред своей стране и ее руководству.

С последним аргументом я полностью согласен: это ведь закон рынка – кто платит, того и музыка… Конечно, мне тяжело было ввести самоцензуру… и… и прочее, но… Я вообще-то не люблю говорить на эти темы, но могу сказать… Поймите, иногда обстоятельства – выше человека. Я ведь профессиональный журналист, я стоял у истоков российской журналистики, меня знает страна, а теперь… Куда бы я мог уйти? В газету, журнал, на радио? Для меня это было равносильно смерти.

Да и потом – мне ведь предстояло служить своей стране, пусть не так, как раньше, но в той области, в которой я – что скрывать – профессионал… В общем я остался, решив, что… в общем, я остался, и эту тему мы закрываем.

С 2002 года с канала были уволены ряд журналистов из-за их нежелания… нежелание согласиться с этими аргументами. Однако, как мне кажется, новостные программы от этого только выиграли. В этом же году стал выходить мой авторский цикл «Провинциальная Россия».

В 2004 году мне было предложено занять должность заместителя министра по делам печати и массовых коммуникаций. После некоторых колебаний, я согласился.

У меня появился служебный автомобиль с проблесковым маячком («мигалкой»).

А.М.